Когда мне было двадцать лет, я признавал только самого себя. Тридцати лет я говорил уже: «я и Моцарт», сорока: «Моцарт и я», а теперь я говорю уже только: «Моцарт».

Без врагов моя жизнь стала бы безрадостной, как ад.

Свобода, потерянная однажды, потеряна навсегда.

Да будь такая возможность, я бы твою головку отрезала и на шифоньер поставила, чтобы всегда любоваться.

На руке сна есть перст смерти.