Сегодня, превращаясь во вчера,
себя не утруждает переменой.

Приобщись к чужой боли и чужой ограниченности — тогда определишь и меру требовательности, и меру снисходительности.

Даже превосходное превосходится.

Потом-то я понял, что в данном случае Леверье, пожалуй, согласился бы со мной; ведь и он обрек себя на изгнание; ведь иногда безмолвие — это и есть стихи.

В руке у него было письмо. Он выглядел как человек, в которого только что выстрелили, но он еще не верит этому и не чувствует боли, он ощущал пока только толчок.