Пытался утопить свою давнюю боль в чужих разбитых сердцах.

Никак не мог удержать в памяти его внешность: он — воплощение апатии, уклоняющейся от жизненных сражений, воплощение обыденности, навевающей тоску на себя и других.

Господи, за что?! Мы же договорились! Пусть другие стареют, а не я!

Не знаю ничего более гнусного, чем литературная сволочь.

Сделаться более глубоким человеком — заслуженная привилегия тех, кто страдал.