Когда человека бросают одного и при этом называют самым любимым, делается тошно.
— Пап, в гипотетическом пожаре, где нас с мамой одинаково сложно было бы спасти, кого бы ты спас? — Сначала я бы спас твою маму, чтобы вдвоем у нас было больше шансов спасти тебя.
Я показал ему свои игрушки. И в том числе — удавку. С её помощью можно себя придушить, но не до конца. Потрясающие ощущения...
Откуда-нибудь издалека я увижу человека, который покажется мне безупречным, но, как только он подойдет поближе, я начну открывать в нем один недостаток за другим, и в конце концов решу, что он вообще никуда не годится.
Есть какой-то хмель в откровенности; она одуряет и увлекает; и как рад человек, когда найдет другого человека и когда он, оглядевшись, уверится, что над его мыслью никто не стоит, запрет двери — и тут-то польются речи рекой, и тогда именно можно заговориться до охмеления.
Не бедность невыносима, а презрение. Я могу обходиться без всего, но я не хочу, чтобы об этом знали.